хроника обыкновенного

Все - полуслова, все - неправда, все стеб и тоска,

Но не вышло забавно.

Ну где те слова, что поэту

Найти и сказать не бояться?

Где то, что боятся услышать

Под песни печальной Отчизны?

Что кончено все. И хоть в омут.

И те, кто решился – решился.

А те, кто как я – пишет письма

Хоть не из тюрьмы, а отсюда.

О чем мы мечтали, уехав?

О странствиях, волнах и яхтах,

О том, как вернемся и внукам

Расскажем о странствиях дальних, на трех языках напевая.

Но нет – нам назад не вернуться.

И тем, кто остался – не выйдет…

в потерянный рай, раз воспетый

в любимейших песнях о главном,

как в старых солдатских напевах

поется о днях передышки…

Да, это была  передышка,

И мы отдышаться успели -

Хоть в старых унылых бараках,

В заплеванных новых районах,

В зеленых вокзальных притонах,

Но мы отдышаться успели

Но снова и снова в Крондштате



Нам будут читать приговоры.  

А давайте в рифмочку, в рифмочку да в дольную
сложим нашу песенку в строчечку распевную 
Про душУ беспутную, про дорогу скверную.

Как купил я домичек, домик на пригорочке, 
И зажил там весело со своею девочкой.
С девочкой да с сученькой не было мне горести -
Жил себе, да скручивал, да гулял на воле я.

Не толкнули под руку черти водосточные,
Не смутили кровушку ведьмины застолия…
А однажды вечером вышел в чисто поле я,

Подошел к сараюшке – у него детинушка,
И в руке играючись у него дубинушка:
- А с какой ли радости? 
- А стоять мне велено, - отвечал детинушка, молодо да зелено.

Мне проходу требую – отодвинул малого,
Чуть рукою ткнул его – хрустнули суставами…
Так сгорел по-глупому из-за своей девочки -
Как меня подставила на понты кумарные… 

Эх, блядь, блатная карточка, палево чугунное,
ЛАтунь окаянная лагерных ворот. 
А срока тяжелые, а статья поганая...
Загубилась юная да жизнь моя, будто ураганом.

Есть вещи, которые никогда не меняются.

Например, порнофильмы.

И поэтому нас ждет хуевое будущее.

Да и прошлое было не лучше.

Потому что

У нас есть проблема с нашей любовью.

Дорогая,

Прямо здесь и сейчас

объявим друг другу войну.

давай, давай, обвиняй!

Если ты еще не слишком пьяна,

звуки скрипки заставят блевать и тебя.

Придумывай предлоги!

Но проблема с нашей любовью

В том, что она умерла.

Дорогая, вчера

Ты превратилось в такое,

Чем никогда не хотела быть.

В подоконник окна. В баки помоек.

Вот в чем проблема с нашей любовью.

Убежавшая верная спутница, забывшая,

На хуй, как вернуться,

Ты правильно сделала, что свернула мне шею

И теперь не ищи возвращения.

В чужих глазах не видно нюанса,

Не жди возвращения к другим небесам

Или к другой любви...

В ладонях золотых и сладких, таких московских куполов
Нет бесконечности
Какая есть
В несерпантиновом шуршанье 
Староганзейских флюгеров. 
Звенит хрустальный сон трамвая - 
В кольцо.
Бензиновые воронки объективов 
В витринах
Фотомагазина. 
Сны в теплой летней парусине.
Среди обломков кирпичей
Не трудно восстановить картину
Последней встречи:
Закат такой, что и не знаешь
Впиться в него зубами -
В эту кровь - или просто любоваться 
Этим 
последним 
аттракционом,
Ливнем, кораблями, ржавыми брызгами
На крыше соседней воздушной
Гондолы. 
А город 
лежит внизу, как в чашке капучино,
- детали, 
наконец, не баламутятся в тумане.
Солнечный свет не пронзает больше как копье
архангела. 
В обломках пепла, стекла
минут
последнего прикосновенья ладоней 
к теплому рулю,
отполированному тысячами таких же 
беззаботных рук
сквозь полотно шелкового дождя
мы обнимаемся, и нам нечем дышать
в травяном живом запахе кожаного ремешка
слегка вытертого, сладкого…

Родина – место откуда нельзя

Родина – это слепцы Брейгеля, цепляющиеся друг за другом и тянущие друг друга прямиком в канаву. Поэтому в детстве я отрезала себе оба уха, вынула глаза и язык и отослала их в дальние страны. Я воссоединилась с ними в день своего совершеннолетия. Простите, так было надо, иначе слепцы не приняли бы меня за свою, а у них очень цепкие руки.

А теперь я смотрю на экране на своих… одноклассников. Они пишут мне, что начали писать роман «Просраная жизнь». Ирония, ирония… а между тем многие из них… Если бы они хотя бы научились подмывать очко перед анальным сексом и перенесли эту здоровую привычку в другие сферы деятельности, например в политику – жизнь была бы не такая просраная. Она бы была просрана, если не с чистой совестью, то с чистым очком, простите за отрицание определяемого слова определением.

Подтекст. Я уехала из-за подтекста. Мне никогда было не понять, почему ружье на стене должно выстрелить. Я спрашивала – почему оно обязательно должно выстрелить? Ведь если тот, в кого надо стрелять по ходу не явится – так пусть висит. – Ты не понимаешь! в этом фишка! Даже если стрелять не в кого, все равно бери и пали! – Подтекст!!! Вот правда нашей российской жизни.  

А не текст. Я никогда не понимала почему одно действие имеет именно такой результат. Но нам говорят – это был их выбор. Мы продолжаем писать письма. Мы не получаем на них ответа – потому что как всегда выбран самый лажовый вариант. Потом тебе говорят – искать надо среди мертвых. И тогда я решила пропасть без вести пока еще жива.

Те нити, которые я хотела порвать – тянулись и опутывали меня с ног до головы. Нити, которые я берегла – рвались и исчезали как сон.

Я не понимала, почему надо мастурбировать мастихином, а писать картины хуем. Теперь уже поздно – мои картины не продаются. Да и … – ну, вы поняли.

Я была чужая, так вышло – я была бы чужая в любой стране, где бы ни родилась и из любой страны я бы уехала. Скитания – единственная надежда для тех, кто безумен. В чужой стране им охотнее это простят. Но я родилась в России, где изгнание приравнивается к предательству.

Я не могла понять какую ложь поддержать – когда я совершала ошибку, все складывалось наилучшим образом. Когда я совершала другую – тут начиналось невезенье. Когда я предавала – я не получала по заслугам. Мне не аукалось так, как откликалось. Я не против предательства, я не против нарушения прав человека – в конце концов, ими можно пренебречь в годы перемен, тем более что понятие человека – так размыто. Невозможно толком и понять, что такое человек. Давайте остановимся только на правах гражданина, как благословенной памяти Перикл. Но мне хотелось бы знать, что такое гражданин и может ли он жить в Москве. Мне хотелось бы точно знать, что я предаю... Но для этого надо понимать подтекст. Читать между ебаных строк – вот наша ебаная русская грамота. Так вышло, мы ж не виноваты... сперва русское заменили совецким, а потом Эдичка старался, но не смог. Он просто болен на голову.

Мама, мы все тяжело больны... Но что же это значит? –  Мама, я здорова. Это ты тяжело больна, – говорю я и меня спрашивают – а как же подтекст?  У меня нет подтекста. Простите, блядь, говорю я, уплывая в радужку пистолетного дула.

 
Это стихи о родине.

Нет сил но однажды ранним вечером сказать что лето продолжается. Лето продолжается на заплеванном полу вокзалов. Лето продолжается среди замерзших простыней. Лето продолжается. Ограбь своего соседа, убей, выломай дверь. Пьяная злоба пригвождает меня на последние муки. Они не принесут удовольствия, но сломают лапки крысам, бегающим в моем черепе.

Как подать сигнал? Истертые струями дождей руки привязаны, солнце протекает в глаза, усиливая похоть и безумие. Невыносимый стыд и удары сплетаются. Но и этого не достаточно – мы слишком пьяны. Не добившись пены у губ, на меня падает плита чугуна. 

Потом мы распутаем клубок преступлений – это даже приятно. Купим набор гуаши и ложкой сожрем, баночку за баночкой. Выдавим на язык сладкую акварель из тюбиков. Как-то после порки он натянул мое платье, туфли, колготки, и мы отправились погулять и почитать бегущую ленту новостей. Оранжевые буквы означали городские новости, зеленые – по стране, а синие – погоду. 

Стылое гнойное 
l'été se continue

На Каменном мосту в самый разгар лета нечем дышать от запаха конфет в дымке окрестной фабрики. Искусственные помадки в золотой пыли. А ты позвонишь мне ветреным днем

Встретишься у ларька, с сумкой и мороженым

Восемь утра, двери открываются, и ты падаешь мне на руки просто так, как будто до этого ничего не существовало. Не было ни разлук, ни больницы, ни черного пота – мы снова обнимаемся. Я обнимаю тебя – волну света с черно-розовым бантиком. Мы покупаем пирожки и вина и устраиваем пикник, мы - враги общества.

Когда ты спала, я хотел рукой почувствовать твое сердце.

Чтоб петь, чтоб жить, чтоб падать чтоб страдать
Так много нужно лишних сил - но вам ли, мне ли не знать
Все кончено давно – любви забот разбиты стены но если нам всем устать
Устать и видеть сны 
Но если 
Не бойся я с тобой
А эти песни не позабудьте.